?

Log in

No account? Create an account

Критика нечистого разума

Previous Entry Share Next Entry
Игры на понижение
metasilaev
Почему «парашют» надо все-таки писать через «ю», а в общественном транспорте нельзя заниматься сексом? Вопрос не банален. Уже в 21 веке, скорее всего, люди разберутся и с транспортом, и с парашУтом. Столь же мало разумея наши условности, как мы дворянские традиции 19 века.

Начать хотелось бы с конца, он же вывод. Преступления, они же грехи, можно поделить на два больших вида. Одни нарушают правила напрямую (убил, украл, прелюбодействовал с ослом ближнего своего в день субботний), другие правила подрывают и подкапывают. Закон реагируют, когда его игнорируют в лобешник. А если тихонько-маленько, в пограничной зоне, где то ли можно, то ли нельзя, причем действуя больше словом, чем делом… Это можно.

Хотя, если вдуматься, то прямо нарушать правила не так страшно, как их редуцировать. Сыграть на понижение и выиграть.

Редукция - упрощение, слив, вынос в ноль. Один из самых известных случаев редукции в мировой истории – пожалуй, вопрос, Понтия Пилата к Христу. «Что есть истина?». Точнее, наверное, перевести его так: что есть совесть? О более отвлеченном знании перед крестом как-то не говорят. Значит, «что есть совесть?». Но там надо ловить контекст, про что это сказано.

Пилат же не идиот. Прекрасно понимавший, на что его, как сейчас бы сказали, подписывает синедрион. По римскому закону Иисус не виновен, кесаря он не трогал, а на внутренние иудейские споры – кто там у этих дикарей мессия, а кто не мессия – римскому прокуратору вообще плевать. Как и римскому закону. Его тянут визировать приговор, в общем-то, незаконный.

Христу совершенно не о чем говорить с книжками, фарисеями, синедрионом и прочей местной «интеллигенцией». Это враги смертельные, по определению. Если видеть вопрос политически, то жизнь Христа – их смерть, и наоборот. Все споры пустые, у местной элиты уводят ее духовной статус и смысл жизни – какие там споры? Но с прокуратором Иисусу есть о чем говорить по сути.

Мы знаем финальную фразу – «что есть совесть?». Молчаливый диалог перед ней – это разговор двух умных людей. «Ты знаешь, что я не нарушал ваших законов, а с каких пор римский меч хранит наших иудейских жрецов?» - «Да знаю, братан, ничего ты не нарушал». – «Так почему?» - «А это, брат, такая политика. Чисто конкретная. Ничего личного». Политика примерно такая: игнорировать просьбы синедриона – раскалывать администрацию, провоцировать бунт в Иудее. А кому оно надо – бунт? Станет известно в Риме, война же – дело затратное, казну куда приятнее разворовать. «Но ведь я же по совести-то невиновен!» - «Ну чего за лоховня-то? Есть политика, но что есть твоя совесть

Примерно так. И вот собственно за такую постановку феномена под вопрос, после которого он исчезает, Пилат получил проклятие по полной. Разбойники, висевшие на крестах с Христом, совершили практические поступки не по совести, но страшнее было ее теоретически отменить. Что, в общем-то, и сделал Пилат: чисто конкретный деятель в белой мантии с красным подбоем.

Ибо есть вещи, которые исчезают, если о них так спросить. Что есть совесть? Бэмс, нет совести. Что есть честь, дворянское отродье? И нет чести. Что есть вежливость, хренов интеллигент? Прощай, вежливость.

Пока реакционеры спорят с революционерами, верх берут редукционеры. Когда-то, например, считалось, что политика – это такая борьба идей. Ныне излишняя «идейность» проходит как моветон, политик, прежде всего, инструментален. «Здравствуйте, я стамеска номер восемь». Нет, политик всегда был отчасти «стамеской» в руках более сильного, но как-то… Стеснялись, что ли… Скажем так: была очевидна разница человеческого достоинства между ситуациями «я решил» и «мне сказали». Суверен – это который «я решил», чиновник это «мне сказали». При случае можно продаться, но что значит – продаться? Это есть обмен части человеческой свободы на чистый кэш, то есть сама свобода-то признается и наличествует, хотя бы до размена. А если у человека вообще нет ценности свободы как таковой, то он ведь даже и продаться не сможет. Если человеку вообще по фиг, быть ему сувереном или стамеской, что у него покупать-то?

Та же тема сейчас - в образовании и культуре. Скажем одной метафорой и вообще. Если 50 лет назад студент приходил в консерваторию, или на выставку, или брал ученую книгу, и ему не нравилось, ему думалось – «наверное, что-то со мной не так». Сейчас думается «наверное, это отстой такой».

Называется – развратили дурачка. То есть дурачки-то всегда были, но стеснялись. Человек эпохи модерна, не осилив Достоевского, знал, что он – лох. В смысле, сам человек. Не осилив Достоевского, человек периода постмодерна знает, что лох, конечно, Федор Михайлович Достоевский. А чего? «Клиент всегда прав» - припев к любому заявлению быдла, чего-то требующего с продавца, города и мира. Дурачку создали условия, при которых он стал чувствовать себя «клиентом», вот оно, собственно, и восстание масс. Ну а поскольку сами «дурачки» ничего никогда не решают, даже и за себя, можно сказать точнее – часть элит выбрала такой проект, где опора идет на «дурачка»… Проекты с иными опорами проиграли.

Так почему все-таки – надо писать парашют через буквы «ю», и нельзя трахаться в автобусе? Это же все сложно и неестественно, ведь мы же говорим букву «у»? Вот именно поэтому. Потому что искусственно и сложно. Культура возникла из ценности искусственной сложности. То есть ценно не потому, что помогает, к примеру, укрываться от дождя, а просто так. Шахматы просто так интереснее, чем крестики-нолики. Не всем, конечно. Но те, кому так было интереснее, победили… Начали строить сортиры. Говорить «спасибо» и «извините». Придумали трансцендентальную философию.

Всегда, конечно, возможен реванш обратной стороны. Сначала сказать что сортиры нашему народу важнее, чем эта… как ее, суку… трансцендентальная. В некоторых теориях это называется «победа цивилизации над культурой». А потому и сортиров не останется. Тоже ведь искусственное усложнение жизни.
Tags:


  • 1
Перечитав на 2-3 курсах ВУЗа мировую классику, предлагаемую в последних классов школы, "Боже, - думала я, - как рано! Как рано и не вовремя дают материал." Спустя 5 лет после окончания ВУЗа, то и дело возвращаясь к классикам социологии, "Боже, - думала я, - как рано! Как рано и не вовремя дают материал."
А так ли не вовремя? Позволю себе провести аналогию с исследованием, поскольку суть едина - получение знания. Начальный этап познания - desk research (анализ и обработка вторичной, ранее собранной, информации) позволяет сформировать структуру явления. Без него никуда, без этой элементарной информации потеряешь адекватность последующей. Затем, более сложными методами добывается материал, позволяющий чувствовать, видеть подводные камни. И тут, странное дело, ты снова лезешь в эти тонны информации, полученной на первом этапе, которая воспринималась, по сути, как массовый хлам, выискиваешь "жемчуг" для переосмысления и выхода на другой качественно иной уровень знания. Но для переосмысления должен быть источник для его пере. Кто-то перечитывает Достоевского, кто-то "Слово" для своих определенных целей, а кто-то ничего. Но, означает ли это, что нужно лишить всех этого базового знания? Конечно, нет! Тем более литературы, опосредованной основы морали. Именно поэтому ее дают на последних стадиях массового обучения, равно как и тригонометрию.

А какой процент населения мог бы воскликнуть вслед за Вами "как мало", и разделить последующий ход рассуждения? 1%? 5%? Избранных всегда мало, но как-то уж много званых...

  • 1